Время, морозы, палящее солнце и землетрясения превратили регистан и квартал Биби-ханым в развалины. Стены, которые по плану Тимура должны были оказаться несокрушимыми, разваливались год за годом. Даже в наши дни очень мало кто из путешественников попадает на площадь, которую лорд Керзон назвал самой величественной в мире. Однако время придало развалинам неизгладимую красоту прошлого.

Что касается нас, Аллах свидетель, мы не забудем желаний нашего повелителя; мы исполним его волю и будем повиноваться юным правителям, его внукам».

Рука, сплотившая из осколков империю, обессилела; воля, воздвигшая имперский город, больше не могла подчинять себе татар.

Тогда он сказал с ноткой своей всегдашней раздраженности нерешительностью и промедлением:

Затем вступила в свои права зима с ее немилосердными суровостями. Гололедом, дождем, ветром и снегом, бледным сиянием низкого солнца на льду. В движении войска не было той стремительности, что много лет назад, когда оно шло сразиться с Золотой Ордой. Оно с трудом проходило по нескольку миль в день, держа путь к Отрару и большой северной дороге на Китай.

Старый завоеватель построил свою Утопию — военный лагерь, город и сад одновременно. И величественно праздновал в ней. В те два месяца, когда осеннее солнце спускалось все ниже к голубым хребтам гор, должно быть, казалось, что город посетили добрые духи.

Едва послы увидели эмира, они почтительно поклонились ему, встав на колени и скрестив руки на груди; затем пошли вперед, рыцари, до сих пор державшие послов под руки, выпустили их. Стоявшие подле эмира принцы, в том числе и Кураддин, взяли послов за руки и подвели к эмиру, чтобы он мог получше их разглядеть — зрение у него испортилось от старости.

Даже когда он приказывал отстроить заново Багдад и другие разрушенные города, эти являвшиеся во сне призраки не покидали его сознания. Отдавая Хорасан Шахруху, а Индию Пир-Мухаммеду, он думал с Гоби и рассказах, которые слышал в юности, когда в окрестностях Зеленого Города охотился на оленей.

Странствующий император Мануэль поспешил в Константинополь, послал оттуда Тимуру изъявление покорности и предложение платить дань. Обедневший наследник цезарей обрел покровителя, более сильного, чем любой европейский король. На другом берегу Золотого Рога генуэзцы водрузили на башнях Перы знамена Тимура.

Поражение турок было столь сокрушительным, что второй битвы не потребовалось. Анкара сдалась, Бурса и Никея были взяты натиском шедших в погоню татар. Побережье Малой Азии по всем сторонам полуострова кишело бегущими турками, возглавляли беглецов сыновья султана, паши и беи. Рыбацкие лодки и прогулочные барки переправляли целые толпы их на острова, даже греческие и генуэзские галеры помогали остаткам султанской армии, перевозя их в Европу.

Смотрел ли Тимур с безразличием, может, с легкой пытливостью на царственно разодетого Баязеда? Считал ли, что воздает своему выдающемуся пленнику честь? Или это празднество было утонченной насмешкой? Никто не знал, и султана, казалось, это не заботило. Потом он услышал бой татарских барабанов, неистово взревели трубы, и степные певцы запели победную песню.

Турецкая кавалерия

В десять часов утра, под палящим солнцем, турки шли вперед с несгибаемым мужеством, которое так часто приносило им успех. Фронт обоих войск растянулся по равнине больше чем на пятнадцать миль, одно крыло татар стояло вдоль речки, другое — невидимое на расстоянии — на укрепленной высоте. Хроника добавляет, что турки шли вперед с барабанным боем, со звоном медных тарелок, а татарская конница ждала в полной тишине.

В то время на полях созрел урожай, пастбища для коней были хорошими. Тимур отправил колонну под командованием одного из военачальников войти в соприкосновение с турками и теперь — после стычки с Су-лейманом — остановился в деревне Куч Хиссар, где прочел внукам и военачальникам лекцию по стратегии.

Ранним летом тысяча четыреста второго года покоритель Восточной Европы собирал силы для встречи с покорителем Азии. Войска, сражавшиеся на Косовом поле и под Никополем были стянуты в столицу Османской Турции — Бурсу, город у Мраморного моря. Там к ним присоединились анатолийские войска и двадцать тысяч конников под командованием Петра Лазаря, царя Сербии. Хроника сообщает — они были так закованы в броню, что видны оставались только глаза. Туда пришла греческая и валашская пехота, служившая новому повелителю, султану. Численность войска могла составлять от ста двадцати до двухсот пятидесяти тысяч человек.

Мы в данном случае сталкиваемся с одним из самых странных спектаклей истории — город цезарей, некогда столицу мира, обороняли несколько сотен рыцарей-авантюристов и греческих наемников, до того обнищавших и голодных, что людям Бусико приходилось выходить в море и захватывать турецкие галеры, дабы прокормиться, так как они совершенно не получали платы. Император Мануэль отправился в путешествие по Европе, пытаясь собрать людей и денег для его защиты. Свита его была так скверно одета, что один итальянский дворянин сжалился и обмундировал ее более пристойно.

Бегство рыцарей явилось главной причиной поражения. Поток изможденных, окровавленных беглецов, которых преследовали по пятам турки, поколебал мужество пехоты. Одно ее крыло, валахи, в испуге отступило. Венгры Сигизмунда и баварцы курфюрста держались доблестно, однако сам Сигизмунд и его вельможи вскоре поскакали к реке искать спасения на венецианских галерах.

Эти рыцари — французы, англичане, немцы — видимо, смутно представляли, что их ждет. Думали, что турецкий султан — они не знали его имени — собирает против них все исламские государства, в том числе Египет, Персию и Мидию; что он прячется где-то за Константинополем, и единственная их забота — сойтись с ним в бою, пока он не обратился в бегство. После этого они пойдут на Иерусалим.

Чтобы разобраться в происходящем, необходимо бросить взгляд на Европу. В течение пяти десятилетий греческие императоры Константинополя — всего лишь тени древних римских императоров — видели, как их держава переходит к туркам, которые нахлынули из Малой Азии и теперь захватывали Балканы и берега Черного моря.

Султан Ахмед, скрывавшийся повелитель Багдада, вернулся, когда пронеслась буря. Тимур, узнав об этом, послал конный отряд попытаться схватить его. Хроника сообщает, что Ахмед снова бежал в одной рубашке вверх по реке и с тех пор оставался в безопасности под крылышком Баязеда.

Тем временем землекопы стали подкапываться под основание стены. Через несколько дней целые секции ее рухнули. Но за этими брешами багдадцы возвели каменные стены с огневой защитой.

От Дамаска Тимур снова повернул. Поскольку он пока не хотел углубляться в турецкие земли, покинул Сирийскую пустыню. Один тумен был отправлен вдоль морского побережья Святой земли преследовать египетские войска до Акки — Акры крестоносцев, ставшей впоследствии камнем преткновения для Бонапарта. Несколько туменов отправилось на восток окружить Багдад.

Но покуда тянулась эта оживленная переписка, Тимур добился многого.

Эти экспедиционные войска владели морем за спиной и были лучше экипированы, чем турки, единственная обороняющаяся сторона в 1915-1918 годах. Во времена Тимура турки были сравнительно более сильными и находились в союзе с мамлюками, черкесами, грузинами и туркменами, грозными воинами — не говоря уж о сирийских арабах (примет. авт.).

Татарский завоеватель находился в необычном положении. Чтобы достичь противника, требовалось пройти на запад больше тысячи миль. Там граница союзников, если можно так ее назвать, проходила громадным полукругом от Кавказских гор к Багдаду.